Поколения хрупких детей всё лето сменяли друг друга, не ведая, во что однажды превратится их райский уголок. Для меня нет пространства более искушающего, чем заброшенное место, где когда-то было море жизни, любви и надежд.

Советские пионерские лагеря насквозь пронизаны космизмом: верой в движение только вперёд, ясной утопической архитектурой, продуманной средой для детства. Сегодня многие лагеря санаторного типа на побережье Финского залива стоят в одиночестве, ожидая перестройки или окончательного исчезновения. В некоторых корпусах жизнь всё ещё тянется: помещения частично функционируют, их сдают в аренду как базы отдыха.

В одно из таких мест несколько раз в год приезжают бывшие отдыхающие, уже взрослые дети этого лагеря. Они вспоминают юность и останавливаются в тех же номерах, где жили десятилетия назад. Я случайно попала в их чат и вот уже третий год тоже езжу в этот лагерь, наблюдая, что в нём меняется, а в чём растет запустение. Меня притягивает сама возможность смотреть на них (и на объекты, и на взрослых детей) со стороны. Я состою в чате, читаю их поздравления с праздниками, вижу, как они поддерживают ритуалы общей памяти, но молчу и пока не решаюсь признаться, что проживаю фрагмент их жизни, как будто вхожу в чужое детство через служебный вход.

Некоторые лагеря заброшены окончательно. Там на вечное лето остаются только пионеры с мозаик и бессмертный вождь, продолжающий присматривать за пустыми площадками и аллеями. Мне кажется забавным и одновременно утешительным, что оплотом моей личной стабильности сегодня становятся нефункционирующие пространства, к тому же пространства даже не моего детства. Я всё чаще думаю о том, что уникального опыта, возможно, не существует: есть только коллективное замутненное воспоминание, в котором мы время от времени узнаём себя.

Именно в этом общем сне я пытаюсь найти разгадку: когда же вечное лето наступит в нашей повседневности и вспомним ли мы тогда, чему нас учили в детстве и к чему мы все стремились, спотыкаясь о сегодняшние опустевшие руины реальности.